ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ

Срок заключения Гестер Прин пришел к концу. Тюремные двери

распахнулись, и она снова увидела солнечный свет, который сиял равно для

всех, но ее истерзанному и больному воображению казался созданным лишь для

того, чтобы озарять алую букву у нее на груди. Быть может, это одинокое

возвращение из тюремного дома причинило ей больше страданий, чем описанное

нами позорное шествие и стояние у столба, когда каждый имел право указывать

на нее пальцем, как на воплощение бесчестья. Тогда нечеловеческое напряжение

нервов и воинственная сила характера помогли ей обратить постыдное зрелище в

какое-то сумрачное торжество. К тому же это было особенное, неповторимое

событие, единственное на ее веку, и, чтобы перенести его, она ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ могла с

безудержной расточительностью истратить столько жизненной энергии, что ее

хватило бы на многие спокойные годы. Тот самый закон, который осудил ее, -

гигант с суровым лицом, наделенный достаточной мощью и для того, чтобы

поддержать, и для того, чтобы задушить своей железной рукой, - помог ей

устоять во время страшного и позорного испытания. Но с той минуты, как она в

полном одиночестве вышла из тюремной двери, началась повседневная жизнь, и

Гестер предстояло либо нести это бремя при помощи обычных человеческих сил,

либо свалиться под его тяжестью. Она уже не могла брать взаймы у грядущего

дня, чтобы справиться с сегодняшним горем. Завтрашний день принесет новое

горе, так же как следующий за ним и ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ еще следующий. Каждый принесет свое

особое и вместе с тем уже знакомое горе, которое было таким невыразимо

тяжелым сегодня. Медленно потянется длинная цепь дней, и каждое утро она

будет поднимать все ту же ношу, и сгибаться под ней, и к вечеру не сможет

сбросить ее, потому что каждый пришедший день и каждый наступивший год не

преминут добавить свою долю к этому громоздящемуся вокруг нее позору. И,

постепенно утратив себя, она превратится в некий символ, на который будут

указывать священник и моралист, расцвечивая и оживляя этим примером свои

нападки на женскую слабость и преданность греховным страстям. Юные и чистые

души научатся смотреть на нее, носительницу пылающей алой буквы ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ, на нее,

дочь почтенных родителей, на нее, мать девочки, которая в свою очередь

станет женщиной, на нее, когда-то не ведавшую порока, как на образ, суть,

реальное воплощение греха. Бесславие последует за нею в могилу и станет

единственным ее памятником.

Может показаться непонятным, что хотя перед Гестер был открыт весь мир,

- ибо приговор не принуждал ее оставаться в пределах глухого и затерянного

поселения пуритан; хотя она вольна была уехать на родину или в любую

европейскую страну и там, скрыв под новым обликом свое имя и прошлое, начать

другое существование; хотя перед ней простирались тропы темного, загадочного

леса, где эта неукротимая по натуре женщина ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ встретила бы народ, чьи нравы и

обычаи были далеки от осудившего ее закона, - может показаться непонятным,

что, несмотря на все, она по-прежнему считала своим домом то единственное

место, где была живым примером позора. Какое-то роковое чувство,



требовательное, неотвратимое и упорное, словно приговор судьбы, почти всегда

принуждает человеческие существа жить и скитаться, подобно привидениям, в

тех самых местах, где значительное и памятное событие окрасило некогда всю

их жизнь, - и принуждает тем более властно, чем мрачнее было событие. Грех и

бесчестье - вот корни, которыми Гестер вросла в эту почву. Как бы заново

родившись на свет, она обрела большую способность привязываться, чем при

первом рождении, и поэтому лесной край, нелюбезный ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ другим странникам и

пилигримам, стал для нее родным домом - суровым, безрадостным, но

единственно возможным. Все другие места на земле были ей чужды - даже тот

уголок в сельской Англии, где счастливое детство и незапятнанное девичество,

казалось, все еще хранились у ее матери, как платья, из которых она давно

выросла. Гестер была прикована цепью из железных звеньев, и хотя они

впивались ей в душу, разорвать эту цепь она не могла.

Возможно и даже несомненно, что в этих местах, в этом роковом для

Гестер поселении, ее удерживало и другое тайное чувство, которое она

скрывала от самой себя, бледнея всякий раз, когда оно выползало на свет из

ее сердца ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ, как змея из норы. Здесь дышал, здесь ходил человек, с которым она

считала себя связанной узами, не признанными на земле, но столь прочными,

что в день Страшного суда они превратятся в узы брака и соединят ее с этим

человеком для нескончаемого совместного искупления. Снова и снова искуситель

рода человеческого внушал Гестер эту мысль и смеялся, глядя, как она сперва

со страстной и отчаянной радостью цеплялась за нее, а потом с ужасом

отбрасывала прочь. Гестер лишь на миг заглядывала этой мысли в лицо и тут же

гнала ее обратно в темницу. А то, во что она заставляла себя верить, что

самой себе приводила как причину, не позволявшую ей ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ покинуть Новую Англию,

было наполовину правдой, наполовину самообманом. Тут, думала она, свершен

грех, тут должно свершиться и земное наказание. Быть может, пытка

ежедневного унижения очистит в конце концов ее душу и заменит утраченную

чистоту новой, в мучениях обретенной, а потому и более священной.

Таким образом, Гестер Прин никуда не уехала. На окраине поселения, в

пределах полуострова, но в стороне от других жилищ, стоял крытый соломой

домик. Он был покинут выстроившим его некогда поселенцем, так как земля

вокруг была бесплодна, а удаленность от города мешала общению с людьми, к

чему уже тогда были столь склонны иммигранты. Окнами дом выходил на

восточный берег бухты, по другую сторону которой виднелись лесистые ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ холмы.

Купа низкорослых деревьев - только такие и росли на полуострове - почти не

скрывала его, но как бы указывала, что здесь кто-то хочет или, быть может,

должен скрываться от посторонних взглядов. В этой одинокой обители, с

разрешения городских властей, все еще не спускавших с Гестер Прин

внимательных глаз, она и жила на свои скромные средства вместе с маленькой

дочерью. Таинственная тень подозрения сразу же нависла над этим местом.

Дети, еще не способные понять, почему эта женщина недостойна человеческого

милосердия, подкрадывались достаточно близко, чтобы увидеть, как она

рукодельничает у окна, или стоит в дверях, или копается в огородике, или

идет по тропинке в город, и ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ, различив алую букву у нее на груди, бросались

врассыпную, охваченные непонятным, но заразительным страхом.

Хотя Гестер была одинока и не существовало на свете человека, который

открыто назвался бы ее другом, нужда ей не грозила. Она владела искусством,

которое даже в этой стране, дававшей для него мало простора, помогало ей

зарабатывать на жизнь себе и подрастающей девочке. Это было искусство

рукоделия - в те времена, как и ныне, почти единственное доступное для

женщины. Замысловато обрамленная буква, которую Гестер Прин носила на груди,

являла собой образчик ее изящного и изобретательного мастерства, к которому

с удовольствием прибегли бы даже придворные дамы, любившие отделывать

шелковые и парчовые платья богатыми и утонченными украшениями ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ ручной работы.

Конечно, при мрачной простоте пуританских одежд спрос на самые красивые

изделия Гестер был невелик. Тем не менее склонность людей той эпохи к

искусным произведениям такого рода повлияла и на наших суровых предков, хотя

они и отказались от многих, на первый взгляд куда более существенных,

потребностей. Публичные церемонии, как посвящение в духовный сан или

введение в должность судей, словом, все, что могло придать величавость

формам, в которых новое правительство представало перед народом,

сопровождались, по политическим расчетам, стройными торжественными обрядами

и сумрачной, но глубоко обдуманной роскошью. Пышные брыжи, тщательно

отделанные перевязи и ярко расшитые перчатки считались обязательными для

парадной одежды тех, кто держал в руках бразды ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ правления, и хотя закон

против роскоши воспрещал простому народу подобные излишества, люди богатые и

знатные предавались им без ограничений. Похороны, равным образом, были

источником спроса на некоторые изделия Гестер Прин, служившие как для того,

чтобы обряжать покойников, так и для того, чтобы, в виде бесчисленных эмблем

из черного сукна и белоснежного батиста, подчеркивать скорбь живых. Детские

платьица - ибо в те времена детей одевали с большой пышностью - также давали

возможность потрудиться и заработать.

Постепенно, и даже сравнительно быстро, вышивки Гестер вошли, выражаясь

современным языком, в моду. Из жалости ли к столь несчастной женщине; из

болезненного ли любопытства, придающего воображаемую ценность обычным или

даже бесполезным вещам; по иной ли ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ неосязаемой причине, достаточной встарь,

как и ныне, для того чтобы предоставить одному человеку то, в чем было бы

отказано другому; потому ли, что Гестер действительно владела искусством, в

котором ее никто не мог заменить, - так или иначе, но ей легко и охотно

давали столько заказов, сколько она соглашалась взять. Быть может,

тщеславие, надевая для торжественных церемоний одежду, украшенную ее

грешными руками, мнило, что оно смиряет себя... Ею были сработаны брыжи

губернатора; ее вышивки красовались на шарфах военных и воротниках

священников; они окаймляли детские чепчики; исчезали под крышками гробов,

где потом, изъеденные плесенью, рассыпались во прах. Но нигде нет указаний

на то, чтобы хоть раз кто-нибудь ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ обратился к Гестер, когда нужно было вышить

белую фату, призванную скрывать целомудренный румянец невесты. Это

исключение говорило о том, что общество по-прежнему хмуро и неодобрительно

взирало на ее грех.

Гестер не стремилась заработать больше, чем требовалось для того, чтобы

самой вести скромное, даже аскетическое существование и содержать в достатке

ребенка. На ней всегда были темные платья из грубой материи, украшенные лишь

алой буквой, которую она была обречена носить, зато наряды для девочки она

придумывала с удивительной, можно сказать фантастической изобретательностью;

подчеркивая воздушную грацию, рано проявившуюся в ребенке, они, по-видимому,

преследовали еще какую-то цель. Но об этом мы поговорим позднее. За вычетом

небольших расходов на одежду ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ дочери, весь излишек своих средств Гестер

раздавала людям, менее несчастным, чем она сама, и нередко оскорблявшим ту,

чья рука их кормила. Она тратила на шитье простой одежды для бедняков долгие

часы, которые могла бы посвятить тончайшим произведениям своего искусства.

Возможно, в этой скучной работе Гестер видела своего рода искупление, ибо

ради нее жертвовала тем, что доставляло ей истинную радость. Было в ее

натуре что-то восточное, пылкое, какая-то богатая одаренность и потребность

в пышной красоте, а жизнь она вела такую, что удовлетворить эту жажду могла

лишь с помощью своего несравненного мастерства. Тонкое и кропотливое

рукоделие доставляет женщинам удовольствие, которого мужчинам не понять.

Быть может, вышивание ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ помогало Гестер выразить, а следовательно, и утишить

страсть, заполнявшую ее жизнь. Считая эту радость греховной, она осудила ее

вместе со всеми остальными радостями. Но такая болезненная борьба совести с

неуловимыми ощущениями не говорит, по-видимому, об искреннем и стойком

раскаянии; в ней таится нечто сомнительное и даже глубоко порочное.

Так или иначе, Гестер Прин добилась своего места в жизни. Благодаря

природной энергии и редким способностям молодой женщины людям не удалось

полностью выбросить ее из своей среды, но она была отмечена печатью, более

невыносимой для женского сердца, чем клеймо на лбу Каина. Поэтому в своих

взаимоотношениях с обществом Гестер чувствовала себя отщепенкой. Каждый

жест, каждое слово, порою даже ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ молчание тех, с кем она сталкивалась,

подразумевали, а иногда и выражали ее отверженность и такое одиночество,

словно она жила на другой планете или общалась с нашим миром при помощи

других органов чувств, чем остальные смертные. Она стояла в стороне от всех

людских треволнений и все же была близка к ним, подобно духу, который

посещает свой семейный очаг, но уже не может сделаться видимым или ощутимым,

смеяться домашним радостям и сочувственно оплакивать горе. Если бы ему и

удалось проявить это воспрещенное сочувствие, оно вызвало бы только ужас и

глубокое отвращение. Лишь на эти чувства в сердцах людей, да еще на

оскорбительное презрение, казалось, имела право Гестер ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ. Время было не

слишком утонченное, и хотя она отлично понимала и вряд ли могла забыть свое

положение, ей напоминали о нем вновь и вновь, задевая уязвленное, больное

самолюбие грубым прикосновением к самому чувствительному месту. Как мы уже

говорили, бедняки, на которых она пыталась излить свою доброту, часто

оплевывали протянутую им для помощи руку. Дамы высокого положения, в чьи

дома она приносила заказанные ей вышивки, также не упускали случая уронить

каплю горечи в ее сердце - порою с помощью той алхимии затаенной злобы,

которая позволяет женщинам извлекать тончайший яд из ничтожнейших пустяков,

порою же с помощью грубых слов, отзывавшихся в беззащитном сердце страдалицы

как удары кулаком по открытой рапе. Гестер ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ долго и усердно обуздывала себя и

никогда не отвечала на эти выпады, однако волна крови невольно окрашивала ее

бледные щеки и мгновенно отливала в глубину сердца. Она была терпелива, как

мученица, но не пыталась молиться за своих врагов, опасаясь, что, вопреки ее

желанию все простить, слова благословения будут упрямо превращаться в

проклятия.

Бесчисленные оскорбления, хитроумно уготованные пожизненным, не знающим

смягчения приговором пуританского суда, тысячами различных способов

непрерывно истязали Гестер. Священники останавливались на улице, увещевая

несчастную грешницу, вокруг которой немедленно собиралась то хмурая, то

насмешливая толпа. Если воскресным днем она входила в церковь, надеясь

встретить улыбку всеблагого отца, ей нередко случалось с болью обнаружить,

что темой для проповеди служит именно ее жизнь ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ. Постепенно Гестер стала

бояться детей, так как они переняли у родителей смутное представление о

чем-то страшном, что таится в этой скорбной женщине, которая, держа ребенка

на руках, бесшумно и всегда одиноко скользит по улицам. Поэтому они сперва

пропускали ее, а потом преследовали издали, визгливо выкрикивая слово, тем

более страшное для Гестер, что детские губы лепетали его бессознательно, ибо

оно не имело для них смысла. Это значило, что ее бесчестье известно всем,

всему живому. Гестер не было бы больнее, если бы о ее мрачном прошлом

шептались древесные листья, шелестел летний ветерок, выла зимняя вьюга. Не

меньшей пыткой были взгляды незнакомых людей. Когда приезжие с любопытством

рассматривали алую ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ букву, - а рассматривали, конечно, все, - они заново

прожигали ею сердце Гестер, и она с огромным трудом подавляла - и все-таки

всегда подавляла - желание прикрыть грудь рукой. Но и взгляды местных

жителей были по-своему мучительны. Ее терзало их беглое, холодное внимание.

Короче говоря, всякий раз, когда на знак кто-нибудь смотрел, Гестер Прин

испытывала невыносимые страдания. Рана не затягивалась, напротив, ежедневная

пытка все больше ее растравляла.

Но изредка, быть может один раз за много дней и даже месяцев, ей

случалось почувствовать на отвратительном клейме взгляд, человеческий

взгляд, который приносил ей мгновенное облегчение, словно кто-то разделил с

ней ее муку. В следующую секунду боль возвращалась с ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ еще большей силой, ибо

за этот короткий промежуток времени Гестер успевала заново согрешить. Одна

ли она грешила?

Жизнь, полная скрытых и жестоких страданий, не могла не отразиться на

воображении Гестер, а будь она женщиной более мягкого и утонченного склада,

отразилась бы еще сильнее. Одиноко двигаясь в пределах узкого мирка, с

которым была внешне связана, она думала иногда, - а ее фантазии обладали

непреодолимой навязчивостью, - она чувствовала или воображала, что алая

буква наделила ее как бы новым органом чувств. Содрогаясь, Гестер тем не

менее верила в свою способность угадывать, благодаря внутреннему сродству,

тайный грех в сердцах других людей. Открытия, которые она делала, повергали

ее в ужас. Что они означали ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ? Быть может, то были коварные наветы злого духа,

которому хотелось убедить сопротивлявшуюся женщину, еще не ставшую целиком

его жертвой, что внешнее обличье чистоты может лгать, что если бы удалось

узнать правду, алая буква запылала бы на груди многих, а не одной только

Гестер Прин? Или же эти смутные и вместе с тем отчетливые ощущения отражали

истину? Во всем ее тягостном жизненном опыте не было ничего страшнее и

отвратительнее этого чувства. Оно изумляло Гестер и повергало ее в смятение

особенно потому, что иной раз появлялось в самых неподходящих случаях. Порою

алое чудовище на ее груди начинало приветственно трепетать, когда она

проходила мимо почтенного священника или судьи, слывших образцами набожности

и ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ справедливости, на которых люди той эпохи патриархального благочестия

смотрели как на смертных, общающихся с небесами. "Что это рядом за грешник?"

- думала иногда Гестер. Она нерешительно поднимала глаза, но кругом не было

ни единой живой души, кроме упомянутого ангела во плоти. Встречая

ханжески-презрительный взгляд какой-нибудь матроны, про которую говорили,

что она весь свой век прожила с куском льда в груди Гестер снова испытывала

упрямое и таинственное чувство сродства. Но что общего было между

нерастопленным снегом в груди матроны и жгучим стыдом на груди Гестер? Или

же, случалось, внезапная дрожь предупреждала ее: "Смотри, Гестер, вон идет

такая же грешница, как ты!" Оглянувшись, она перехватывала взгляд молодой

девушки, робко ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ из-под ресниц направленный на алую букву, а затем сразу же

отведенный в сторону, и видела, что легкий зябкий румянец окрашивал щеки

девушки, словно этот мгновенный взгляд уже запятнал ее невинность. О злобный

дух, чьим талисманом был этот роковой символ, неужели ты осквернишь в глазах

бедной грешницы весь человеческий род, не пощадив ни юности, ни старости?

Одно из тягчайших следствий греха - утрата веры. Но так как Гестер Прин все

еще мучительно старалась считать себя порочнее всех на свете, пусть это

послужит доказательством того, что бедная жертва собственной слабости и

безжалостного людского закона была не окончательно развращена.

Простые люди, относившиеся в те давние и мрачные ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ времена с

преувеличенным ужасом ко всему, что занимало их воображение, рассказывали об

алой букве небылицы, которые мы вполне могли бы изложить в виде устрашающей

легенды. Они утверждали, что алый знак не выкрашен в обыкновенном чане, а

докрасна раскален в адском горниле и пылает на груди у Гестер, когда молодая

женщина идет ночью по улицам. И мы должны прибавить, что он так глубоко

прожег сердце Гестер Прин, что в этих россказнях, возможно, было больше

правды, чем склонно признать наше современное неверие.


documentbeawabx.html
documentbeawhmf.html
documentbeawown.html
documentbeawwgv.html
documentbeaxdrd.html
Документ ГЛАВА V. ГЕСТЕР ЗА РУКОДЕЛИЕМ